Владимир Осетинский (i_i_samovar) wrote,
Владимир Осетинский
i_i_samovar

Category:

Про "Щенков" Павла Зальцмана

Думал, что в ХХ веке по-русски был написан один великий роман: платоновский «Котлован». Оказалось, есть еще один: «Щенки» Павла Зальцмана. Для тех, кто не слышал: Зальцман (1912 - 1985) – русский художник и поэт, ученик Филонова и младший товарищ обэриутов, живший в Питере, а потом а Алма-Ате. При жизни не напечатал ни строчки, это понятно: напечатать его тексты при совке было бы совершенно немыслимо. Первые публикации (по сохранившимся черновым рукописям) появились в начале 1990-ых. «Щенки», его главная вещь, вышли в печати в 2012 году.
Сейчас наконец добрался до этого романа, прочёл – и сразу стал медленно перечитывать. Есть книги и фильмы особым образом устроенные: их начало ты можешь в самом деле понять, только когда знаешь конец, когда все узлы свяжутся, все недоговоренности станут понятны и все приёмы прояснятся. Начинаешь читать и почти сразу осознаешь это. Поэтому самый кайф – при перечитывании. Вот такие – мои самые любимые. «Щенки» как раз такой роман.
А вообще, за последние годы  только одна вещь произвела столь же сильное впечатление: «Аустерлиц» Зебальда. И как и Зебальд, Зальцман соединяет страшный материал с потрясающе интересным и абсолютно новаторским устройством текста.
Короче говоря, попробовал написать заметки о «Щенках» в ЖЖ (вот и старый ЖЖ пригодился). Получилось много букв, как писали когда-то.

Действие «Щенков», судя по пейзажам, быту и именам персонажей, происходит где-то в России в районе Байкала, потом – в южной Украине или Молдавии, потом – в Питере. Идёт какая-то война: есть бродящий по стране отряд оборванных и постоянно голодных русских солдат, которые грабят и сжигают деревни, насилуют женщин и которые готовы почти автоматически, без раздумий калечить и убивать – не только крестьян, но и друг друга; вовсе не из садизма, а по какой-то первобытности сознания. Еще есть те, кого роман называет «голодные», - толпа людей, измученных голодом и умирающих от голода, готовых убивать и умирать за еду. Вот на этом фоне разворачиваются разные, преимущественно любовные истории: история про насильственное расставание и боль по утраченной любимой. Еще – история про мучительную безответную любовь. Еще – про любовь, которая побуждает убить любимую, лишь бы она не досталась другим. Еще – про изматывающую похоть, жажду обладания, зависть к счастью других. И еще разные другие.
Постепенно понимаешь, что речь идёт о гражданской войне в России – той, великой, начала прошлого века. Но она увидена в совершенно непривычном ракурсе: нет ни белых и красных, ни боёв, ни столкновения идей, ни размышлений о том, почему началась война, ни разговоров о будущем. Война в романе не имеет ни причин, ни целей, ни начала (никак не упомянута довоенная жизнь), ни конца. Конечное столкновение солдат и голодных приводит к страшному и бессмысленному погрому – и ничего по сути не меняет в мире.

Один из персонажей говорит другому: «Спрячьтесь. Камень летит в витрину. Голодные жрут, а сделавшись сытыми, продолжают жрать и убивать. Не подвернитесь под камень. Берегитесь».

Современники Зальцмана, разнообразные шолоховы, алексеи толстые, лавренёвы и бабели, видели в той войне некий высший исторический смысл, героику и романтику. «Щенки» – ответ всем им. Русский мир, каким его изображает Зальцман, - это мир голода, насилия и страданий, и искать в нём героическое и романтическое – дико, абсурдно и постыдно. Нет в нём никаких смыслов, и кошмар происходящего вызван не какими-то социально-историческими причинами и не чьей-то волей, а самой природой жизни.

В главах второй части Зальцман вообще убирает какую бы то ни было привязку к конкретному историческому времени, даже к миру людей: речь идет вообще об исходной ситуации живых существ. Он вплетает в повествование гротесковую и жуткую историю зайца, которого голод и нежность к зайчихе ведёт на огород, за капустой – и там он оказывается жертвой щенка, а затем совы. Причем его страдания и смерть в когтях совы описаны мучительно подробно. Или есть сцена, подробно описывающая, как котёнок – развлечения ради – долго мучает мышь. Повествование обретает черты мифа: вечной истории, повторяющейся всегда и везде.

В этой же части начинается история, в общем не связанная с войной, вот имена персонажей, участвующих в ней: Дядя, Жена дяди, Таня, Племянник, 1-й знакомый, 2-й знакомый... Дядя любит свою жену, но отвратителен ей; Таня страстно влюблена в Дядю, но он к ней равнодушен; Племянник влюблен в Таню, но она хочет быть только с Дядей… Они мучаются и мучают друг друга – и измученные тоской и безысходностью, неудовлетворенностью желаний и ненавистью к своей жизни, убивают еще одного важного героя романа: щенка, попавшегося им на глаза. «Мне больно, я взбесился, мне больно». Сцена избиения щенка и – сразу вслед за ней – самоубийства Дяди, перерезающего себе на глазах у жены и гостей горло бритвой – одна из самых страшных в романе.
Главы, рассказывающие эту историю, сделаны как сцены пьесы: мы видим только диалоги героев (их реплики и краткие ремарки автора). Существенно, что эти люди никак не описаны и о них ничего не рассказано, мы не знаем о них вообще ничего, кроме тех чувств, которые они испытывают в данный момент. Они лишены имён, возраста, внешности, биографий, социального положения.  Речь идёт о человеках вообще.

Человек в этом мире не может повлиять на ход вещей, он может лишь претерпевать события. Попытка воздействовать на свою судьбу приводит только к плачевным результатам. Такова гротесково нелепая смерть одного из центральных героев, Балана: его попытка бороться со злом столь же бессмысленна, как попытка победить запор физическим усилием. Он умирает, потому что слишком сильно тужится. «Непреклонная воля, такая же невольная, как летящий камень, не столько желает, сколько, навязавшись, заставляет его делать упрямые и по сути бессмысленные усилия, такие же ошибочные, как все усилия, толкающие на деле жизнь к уничтожению. Он с яростью тужится».

В одном из характерных для романа хоровых монологов персонажи говорят о том, что такое свобода: «Быстрые мысли стоящих соединились. Щенок слышит их. Вот их бред: (…)  Кто один, в палатке, на железной койке, прикованный, лишенный слепых движений, направленный по твёрдой дороге не в силах упираться, изменить шаги и остановиться. Вот – свобода! Не иметь желаний значит не иметь бессонных мучений. Не видеть того, что доносят мысли, не сжимать в наказание себе пустого горла, не ломать себе бессильных пальцев, не кричать на себя – потише! – как будто перетягивает верёвка, а главное – не подчиняться заговору услужливых ушей и глаз и не видеть у самого рта, под самыми пальцами убегающего счастья».

Сама реальность романного мира оказывается зыбкой, с провалами в черноту ирреального, необъяснимого (необъяснимого и для читателей, и для героев текста). Пуля попадает в обычного деревенского мальчика, и раздаётся звон: вдруг обнаруживается, что он железный. Почему он таков, непонятно ни ему самому, ни другим. Это никак не обсуждается; те, кто замечает это, пугаются и стараются об этом не думать. Или: один из главных героев романа – Сова, человек и одновременно птица. Жуткое существо, охочее до женщин и призывающее беду, приносящее её за собой. Сова искушает людей (возможностью есть, наслаждением убивать) и создаёт ситуации, когда ужасное неизбежно. Посреди текста этот персонаж получает ещё одно имя: господин Балабан. Снова-таки: многие замечают странности Балабана, то, что он умеет летать, но стараются не думать, вытеснить из себя это знание, и кто такой этот герой, опять же никак не объясняется, даже намёком. Я могу предположить, что мальчик железный, потому что в этом мире и надо быть железным, чтобы выжить, и что Сова – это бес в мире, в котором нет Бога. Но осознаю, что подобные понимания не покрывают полноту смыслов. Похоже, эта недоговоренность, необъяснимость принципиальна для романа: происходящее в мире не поддается рациональному истолкованию.

По мне, «Щенки» – одно из высочайших явлений русского модернизма: роман, на наших глазах ищущий язык, при помощи которого можно было бы осознать и выразить страшный российский ХХ век. Роман необыкновенно интересно сделан. По своему устройству он гораздо ближе к кинематографу или живописи ХХ столетия (тому же Филонову), чем к той русской прозе, которая создавалась в этом веке и которая во многом пользовалась средствами XIX века. О близости к кино попробую сказать немного ниже. Если искать какие-то точки соприкосновения со словесными текстами, то ближе всего это к поэтике обэриутов: Хармса, Введенского, раннего Заболоцкого. Подобно обэриутам, Зальцман, исследуя реальность, остраняет её и сдвигает к безумию, доводя изображаемый мир до трагического гротеска.

В «Щенках» нет фабулы, если понимать под ней общую историю, которая хоть как-то поддаётся пересказу. Есть фрагменты разных историй, начала и конца которых мы не знаем. Эти фрагменты чередуются и аукаются между собой, какая-то история уходит, но потом вдруг снова возвращается, они переплетаются одна с другой и снова расходятся. Есть точки их схождения – какая-то определенная сцена, своя для каждой части (в романе много частей). Так, в первой части это ситуация, когда две сестры, Лидочка и Вера, остаются одни ночью на поляне под ледяным дождем, в третьей – купание в реке молодой женщины по имени Дона и её маленькой дочери и т.д. Каждую из этих сцен, возвращаясь к ней по ходу разных историй, мы видим последовательно глазами разных персонажей. Например, центральную сцену первой части – сначала глазами щенка, потом – через несколько глав – глазами Петьки, потом – много позже – глазами Совы.

Повествование ведется в грамматическом настоящем времени: подробное описание того, что происходит на наших глазах. Приём замечательный и чрезвычайно выразительный. Рассказ как бы просто фиксирует происходящее. Никакого авторского комментария: спокойный, эпически  отстраненный тон. Отстраненное всматривание в людей и их повадки, как в марсиан.
При этом очень видно, что это пишет художник: взгляд, очень внимательный к деталям и самой фактуре вещей: стволам деревьев, телу умершего человека, устройству муравьев, ползущих по стеблям травы, реке после ливня, шёрстке мыши, которую держит в зубах кошка, каменной стене зимой: «Каждый камень из ракушек, ноздреватый, обмерз льдом, поржавел от летних дождей и блестит от света из горящих окон».
Так же внимательно и детально описываются сцены кошмарные. То, например, как умирающему от голода крестьянину, лежащему на заплёванном полу вокзала, у стенки, высыпают на голову огуречную кожуру, рыбные кости и другие объедки, оставшиеся после ужина проводников, он набрасывается на пищу, подгребая её под себя и жадно глотает. Или подробное описание того, как несколько батраков насилуют молодую крестьянку.

Привычная поэтика русского романа всё время остраняется и нарушается. Щенки написаны как бы «неправильно». Это проявляется не только в грамматическом времени, но на всех уровнях структуры текста. Сами фразы иногда построены с нарушением привычного синтаксиса. Но тут тепло и сухо. Открытое поле. Под возом тесно и низко, но, сгребши солому в кучу, тянет сон залечь на всю холодную ночь. Остановившись, солдаты похлопывают зябко руками, покрасневшими на сгибах пальцев». Как будто сам сон сгребает солому в кучу.
Персонажи являются ниоткуда и никак не описаны. Я уже говорил: у них нет биографий, часто нет профессии и возраста, их внешность никак не описана. Зачастую у них нет даже имён. Они являются перед нами, чтобы совершить нечто, и исчезают – иногда чтобы потом – так же ниоткуда – вдруг появиться вновь.
Считается, что это незаконченный роман: Зальцман работал над ним в 1930-ые годы, потом вернулся к нему в начале 1980-ых, и он так и остался в черновой рукописи. Но по мне-то, сама эта незаконченность конструктивна. Иногда, кажется, что в «Щенках» реализован принцип письма, заявленный в «Саде расходящихся тропок» Борхеса: автор не выбирает один из возможных вариантов развития действия, а реализует сразу несколько одновременно. Так, некоторые персонажи очевидно умирают, но в последующих главах вдруг опять возникают и действуют. Или персонаж может вдруг принципиально изменить свою внутреннюю суть, стать совершенно другим человеком, изображаемым с совершенно иной интонацией (например, хуторянин Балан, поначалу изображаемый как симпатичный и добрый человек, нежно заботящийся о внучке, вдруг превращается в гротескового убийцу).
Равнозначным героями романа являются люди и звери. Причем звери – это никак не образы людей, это звери, все их повадки, движения, реакции очень точно и детально описаны. Но при этом они размышляют, чувствуют, разговаривают друг с другом: щенки, заяц, медведь, верблюды…  Во многих фрагментах происходящее мы видим именно их глазами.
Некоторые персонажи двоятся, как бы накладываются друг на друга, проступают один в другом. Один из щенков, тоскуя, годами ищет однажды встреченную молодую женщину, приласкавшую его, её зовут Лидочка; встречает её только в снах. И так же – годами, в тоске – ищет потерянную любимую по имени Лидочка еще один герой романа: юноша Петька. Кажется, щенок и Петька – две вариации одного и того же персонажа. Точно так же как бы двумя воплощениями одного человека оказываются Лидочка и Соня. Девочку, которую мучит голод, зовут Таня. Так же зовут молодую женщину, которая мучается от неразделенной любви; мука странно сближает их. Две сестры: Лидочка и Вера аукаются с двумя другими сёстрами в романе: Таней и Женой дяди.

Еще немного о том, о чем уже говорил: ирреальное сплетено с реальным и никак не мотивировано. Два мальчика качаются на качелях – вдруг превращаются в сов и разлетаются: «сомкнувши тонкие рты, выпучив круглые глаза, пропадают над лесом». Связано ли это как-то с тем, что в следующей главе Лидочка найдёт совёнка, а ещё через несколько глав в романе появится Сова? Никакой логической связки этих эпизодов в тексте нет.
В повествование вплетены сны и видения; некоторые главы полностью посвящены описанию сна кого-то из персонажей. Традиционно сны в литературе символичны; они несут более – менее скрытый смысл, который надо суметь расшифровать (как библейский Иосиф расшифровывал сны фараона). В «Щенках» сны не символичны, а сюрреалистичны – важна сама образность и атмосфера сновидения, чувство, которое эти сны вызывают. Одна из самых выразительных и сюрреалистичных глав романа, выдержанная в поэтике ночного кошмара, - «Сон Балабана». Поразительная глава передаёт предсмертные видения, бред умирающего зайца. Граница между сном и реальностью проницаема; часто непонятно, сон это или явь. Впрочем, есть и открыто сюрреалистические фрагменты: например, сцена пира Совы и его сообщников. Или глава с участием Медведя, самого для меня загадочного персонажа романа, как-то связанного с чтением и смертью (и, возможно, славянским фольклором: вспомним русские сказки и сон Татьяны из «Онегина») – та глава Щенков, в которой есть мертвец, лишение девственности и которая заканчивается пожаром усадьбы Дяди.

Сюрреалистично само пространство: одна и та же усадьба оказывается и домом, где живёт компания людей, и – в каком-то странном повороте – местом, где Сова принимает своих чудовищных гостей. Пространство и время в «Щенках» одновременно очень плотны и ощутимы: места действия подробно, точно и выразительно описаны  -  и в то же время странно исчезают: действие происходило где-то в районе Байкала – и вдруг оказывается, что те же люди, переплыв на плоту реку, бредут возле хутора в Молдавии и что уже не зима, а позднее лето. В последней части те же герои каким-то образом оказываются в Питере начала 1920-ых.
Всегда есть река: впадающая в Байкал Уда первых глав, Днестр в серединных главах, «ледяная гладь» петроградских каналов в последней части. Похоже, река всегда связана со смертью, но смерть в романе, кажется, ничего не заканчивает и ни от чего не избавляет.

В совершенно неожиданных местах, после пронзительно трагических эпизодов текст вдруг приобретает буффонную интонацию, оборачивается абсурдом и клоунадой. Так, уже ближе к концу вдруг выясняется, что отряд солдат, бродящий по стране и грабящий деревни, оказывается, воюет с Совой.
«Балан: А теперь скажите, пожалуйста, - чего же мы добились в результате изнурительной борьбы с Совой?
Поручик: Я уже вам сообщал. Все, что было, мы увезли с собой. Так что весь край совершенно голодный. Ей нечего уже там было брать, и она тоже улетела.
Балан: Где же это все?
Поручик: Что?
Балан: То, что вы увезли.
Поручик: Давно съели».


Как я говорил, повествование строят множество приёмов, характерных, скорее, для кино. Нередко одна сцена воспринимается через сознание сразу нескольких участников, одновременно в нескольких ракурсах. Как бы фрагмент снимается сразу несколькими кинокамерами. Так устроена, например, одна из первых глав романа: солдат гонится за мальчиком, укравшим петуха, и пытается его убить, в результате погибает сам; за этим наблюдает сидящий в кустах щенок, естественно, не понимающий, что происходит, а чувствующий только мучительный голод, тревогу и дождь. И вот эту сцену мы видим и переживаем сквозь призму сознания всех трёх её участников: мальчика, солдата и щенка.
Иногда главка строится как полиэкран, как комбинация одновременно происходящих эпизодов разных историй. Или, например, параллельно, чередующимися микроэпизодами показано, как заяц, скрываясь, ужасаясь и ликуя, пробирается от своей норы к сараю, где хранятся овощи, – и как в это время его у сарая поджидает щенок.

Или вот как описывается уход отряда солдат на поиски еды: «Они гуськом идут по глине, облепляет сапоги, по скользкой траве, оступаясь; сворачивают с тропинки прямо по косогору, взбираются до горизонта, выходят на поле, черное и мокрое, и теряются за оврагом – глубокой скрытой дорогой.
В вечернем тумане по чернозёму, между скошенными размякшими стеблями хлеба, прыгают в поисках воробьи. Фельдфебель Кашин ведёт отряд через овраг мимо сломанного воза, опустившего оглобли в грязь, упавшего на колени с разбитыми колёсами, с покосившимися задними, оставленного на дороге вместе с почерневшими клочьями соломы».

Мы видим в одной (первой) фразе смену двух пространственных точек зрения, опять же: сцена как бы снимается сразу несколькими кинокамерами, расположенными в разных местах. Сначала движение солдат увидено кем-то, находящимся в самом отряде и замечающим подробности, которые невозможно увидеть издали: например, то, как глина облепляет сапоги и как скользка трава. Затем сцена наблюдается человеком, остающимся в лагере и провожающем отряд взглядом. В следующей фразе снова включается «камера», находящаяся в самом отряде.
А вообще тут всё здорово: и этот воз, упавший на колени, и строение первой фразы, спресованной за счёт того, что убираются подразумеваемые слова: «<глина> облепляет сапоги, <солдаты идут> по скользкой траве».

Часто авторское повествование перебивается внутренней речью, потоком сознания персонажей, нередко тёмным, разорванным. Иногда внутренний монолог героя почти непроницаем (например, у близкого к сумасшествию Петьки во 2 части – или монологи Тани перед её самоубийством). Иногда мы слышим как бы хоровое сознание. Вот из фрагмента, в котором толпа голодных мужиков стоит на берегу реки: «Холодный дождик цепенит. Прозябшие спины сгорблены: «Понеподвижнее, без движенья, так ни холод спины, ни мокрые рукава, все не тровожит, время без разделенья, ни вода сквозь дыры сапог, ноги не движутся, чавкая не пристаёт».

Иногда речь доходит до лексической зауми (как у Крученых или Туфанова) – например, когда мы видим течение мыслей полумёртвого от голода старика или слышим крик-молитву искалеченного щенка.  Особенно много зауми в третьей части романа. Так написан коллективный монолог солдат в главе «Западня» или всё начало главы, рассказывающей, как голодные добрались до огородов, засеянных картошкой: «Ступи ступи шагами, шагами в тишине ни зги огородом очень темно. Вырстелем нуям танеем. Сульте ни тульте ниниб никогдаб. Скульти по чулпым. Кули в пакули» и т.д.

Или другое: вот глава начинается фразой: «Перевозчик думает вот что» - и весь последующий текст главы представляет течение мыслей персонажа. При этом очевидно: так в реальности не мог бы думать человек такого возраста, уровня образования и проч. в такой ситуации. Такой речью, с такой глубочайшей степенью рефлексии, беспощадной и точной наблюдательностью. Зальцман отказывается от имитации чужой речи и чужого хода мысли. Сам автор говорит за персонажа ту правду, которую тот сам никогда бы не смог так осознать, продумать и сформулировать: о его ненависти к своей жизни, сексуальной неудовлетворенности, зависти к чужому счастью и желанье отобрать, завладеть, отомстить счастливцам.
Еще пример – из монолога солдата, который, страстно полюбив девушку, насиловал её, а потом готов был убить, чтоб она не досталась кому-то другому из их отряда, человека абсолютно первобытного сознания: «Я пролежал сколько-то – не помню. Сверху спускался шум – гудел ветер в ветках, и время сквозь сон процарапывалось, как редкий свет». В «реалистическом» тексте эту фразу не мог бы произнести указанный герой: это не его лексика и не его способ мыслить. Автор открыто говорит за персонажа то, что сам тот никогда не смог бы сказать, даёт ему возможность речи.
Зальцман даёт возможности речи всем – вплоть до самых ничтожных и по определению бессловесных тварей. В одной из глав мы слышим диалог двух старых верблюдов, которые годы ходят по кругу, вращая колесо колодца. Они обсуждают качество помоев, которыми их кормят, и покой своей жизни.

Страшно интересно сделаны диалоги персонажей. Их поэтика очень разнообразна: роман постоянно ищет новый язык. Во многих случаях диалоги оформлены как сцены в пьесе: реплики героев и краткие ремарки автора, похожие вещи делал Хармс. Иногда они в самом деле похожи на абсурдистские диалоги Хармса. Иногда это такой «анти-Хэмингуэй»: не «айсберг», а наоборот - внутренняя речь открытым текстом, в которой – в  неясных, комканных, синтаксически неправильных предложениях – персонажи до конца проговаривают всё, что в этот момент думают и чувствуют.
Tags: Зальцман, Про книжки
Subscribe

  • моя программа

    Вот, камрады, ветераны-очаговцы и примкнувшие, а также френды из сочувствующих, делаю то, о чём договорились. Вот список текстов, которые мы сейчас…

  • Про непорочное зачатие

    Это тимпан одного из порталов капеллы Девы Марии в Вюрцберге. Мне страшно понравился младенцепровод от уст Саваофа к левому уху Марии. Подумал, это…

  • Ксенофонт, "Анабасис"

    Оригинал взят у artemorte в Ксенофонт, "Анабасис" kornev: Есть книга, которую знают и любят все, кому интересна…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments